Выпьем конструктивно! Алкоголь и другие напитки с точки зрения антропологии - Сборник статей (читать хорошую книгу полностью .txt, .fb2) 📗
Если в какой‐либо культуре существует лишь один напиток, символизирующий дружбу, или два напитка, символизирующие, соответственно, принадлежность к группе и статус чужака, то на границы круга собутыльников, вероятно, ложится тяжкое бремя беспокойства. В таких культурах вполне предсказуемо возникновение алкогольной зависимости, усугубляющей отчаяние того, кто уже оказался чужаком и вот‐вот будет исключён из круга собутыльников. Упомянутый австрийский случай относительно прост – в нём присутствуют лишь два основных вида напитков. При наличии большого ассортимента напитков, каждый из которых несёт часть знания об обществе и помогает артикулировать разнообразный социальный универсум, можно прогнозировать нетерпимое отношение к опьянению. Ведь если при помощи напитков кодируется большой объём информации, то физический и психический контроль, необходимый для отправки и декодирования сообщений, обретает особую ценность. Таким образом, можно ожидать, что чем больше в правилах употребления алкоголя содержится дискриминационной социальной информации, тем менее общество терпимо к чрезмерному употреблению алкоголя, а следовательно, тем больше для этого общества характерны взаимный надзор и эффективный контроль. В исследовательских целях можно провести подсчет общего объёма информации, содержащейся в полном спектре доступных напитков, и соотнести его с ожиданиями относительно поведения людей. Различные приложения теории информации можно использовать для получения объективного фона культурного поведения, что поможет исследователям из области медицины оценивать социальные факторы, способствующие возникновению алкоголизма.
Статьи для этого сборника подбирались не для того, чтобы проиллюстрировать ложные конструкции реальности. Однако наша тема останется нераскрытой, если мы ограничимся лишь яркими примерами того, как напитки формируют наш реальный мир, выступая поводом для особого типа сборищ и служа яркими материальными маркерами определённых событий. Помимо этого, напитки выполняют ещё одну задачу ритуала: они создают познаваемую и приемлемую для нас реальность, которая гораздо больше совпадает с идеальным миром, чем мучительный и несущий постоянную угрозу хаос. Этот аспект рассматривается в качестве отдельной ритуальной конструкции в четырёх работах.
Пол Анце в статье о движении Анонимных Алкоголиков (см. главу 9) рассматривает давние взаимоотношения между религией и алкоголем, демонстрируя, как эта уважаемая организация выступает в качестве религиозного культа, следуя ритуалам обращения и инкорпорации, описанным антропологами применительно к другим обществам.
Сдержанный стиль статьи Элизабет Ботт (см. главу 10), посвящённой иерархии рангов, влиятельности и власти в островном королевстве Тонга, сам по себе напоминает ненавязчивую, но методичную подготовку к местной церемонии кавы [17]. Вслед за изложением двух мифов о её происхождении Ботт переходит к анализу самой церемонии, обнаруживая в ней зависть, братоубийственную ненависть и невыразимое желание убивать при помощи яда. В тонганских мифах рассказывается о гибели и воскрешении брата и сына: наполненные страстями сюжеты о вражде и соперничестве излагаются в церемониальной абстрагированной форме, причём движущей силой этих сюжетов выступают измельчение корня кавы и его смешивание с водой, после чего все присутствующие получают порцию успокаивающего напитка. Эта церемония позволяет тонганцам справляться со своими эмоциями и укреплять осознание принадлежности к более масштабному обществу. Страсти, о которых нам сообщается, нельзя считать причудливыми фантазиями экзотического народа: Ботт, будучи не только антропологом, но и психоаналитиком, опознаёт в тонганских церемониях наши сновидения. Тонганская конструкция реальности, где жертв можно вернуть к жизни, а соперники могут терпеть присутствие друг друга, представляет собой один из вариантов той социабельности, которую пытались обнаружить исследователи из круга Дэвида Рисмена.
Примерно те же способы сотворения мифа и церемонии, которые создают заслон от мрачных реалий, описывает Хаим Хазан, чья статья посвящена посетителям центра помощи престарелым в лондонском ИстЭнде (см. главу 11). Эти люди, которые каждый день собираются вместе, чтобы бесплатно пообедать, попить чаю, пообщаться, развлечься и получить консультации по вопросам социального обеспечения, прекрасно понимают, что оказались в полной нищете. В одной из своих предыдущих работ (см. [Hazan 1980]) Хазан продемонстрировал, что адаптация этих оказавшихся на обочине жизни бедняков к своему плачевному положению предполагает отрицание прошлого. Полностью погружаясь в жизнь центра для престарелых, они превращают его эгалитарную взаимопомощь в свою единственную реальность. Коллективное конструирование настоящего отрицает внешний мир, в котором эти люди не нужны своим семьям, а их тела дряхлеют. В средоточии этого процесса конструирования находится заваривание чая, который затем делится вместе с сахаром и печеньем строго поровну между присутствующими. Чаепитие оказывается фокусом драматических конфронтаций. Чтобы соответствовать принятым ими ценностям, старикам приходится делать объектами исключения друг друга. Они объединяются для защиты своего хрупкого мира, состоящего из коротких повторяющихся циклов, от враждебного хода времени во внешней среде. Строгий порядок и спокойствие их чаепитий противопоставляются неприятной и вызывающей недовольство суете обеда, организуемого сотрудниками центра для престарелых. Обед выступает в качестве знака, указывающего на неумолимое движение в направлении распада и изменений, в направлении того мира, который старики стараются не допустить в свою жизнь. Устраивая чаепитие, они сговариваются остановить время. Такие искусственные, но при этом неосознаваемые уловки сознания трудно поддаются этнографическому описанию, причём для того, чтобы эти уловки оказались успешными, они должны быть скрыты даже для тех, кто к ним прибегает. Зато всякому писателю, владеющему приёмами своего ремесла, известно, что именно так передаётся структура времени, места и личности в художественном тексте. Статья Лизы Гурр (см. главу 10) посвящена изображению в произведениях Жоржа Сименона различий между напитками в том своеобразном и многогранном мире, который можно назвать Парижем комиссара Мегрэ. Для того чтобы этот мир порождал непрерывную череду сименоновских сюжетов на протяжении трёх десятилетий, в Париже Мегрэ должно присутствовать нечто бросающее вызов времени. Этой главе принадлежит важное место во всей книге, поскольку Лиза Гурр делает акцент на различении идеальных и вымышленных типов. Деконструкция идеального мира при помощи церемонии кавы или чаепития не является обманом или вымыслом, в отличие от идеального Парижа у Сименона. Разница между этими идеальными мирами, определяемыми кавой и чаем, и воображаемыми мирами художественного вымысла, очевидна. Миры церемонии кавы и чаепитий мы называем идеальными, в отличие от тех миров, где распитие скрича на улице оказывается неприятной альтернативой кружке пива в баре, а зект выступает официальной альтернативой весёлым тостам при распитии шнапса. Однако определение «идеальный» не связано с тем, что соответствующие миры представляют собой нечто ложное – это не ложная, а хрупкая реальность, которая способна продержаться лишь недолго и легко рушится. Эти миры не столь устойчивы, как миры, основанные на стабильном распределении власти, и хотя бы это обстоятельство оказывается достаточной причиной посвятить им отдельный раздел книги.
В последнем разделе книги представлено теоретическое рассмотрение места алкоголя в трёх типах политической экономики. Производство и сбыт алкоголя как особая сфера экономической деятельности особенно благоприятствует монополизации. Продукт отличается единообразием, для его производства характерна значительная экономия за счёт масштаба, издержки хранения низки, а спрос высок. В случае Польши раннего Нового времени, который описывает Гиллель Левин (см. главу 14), спрос на алкоголь использовался в качестве средства экономического контроля, позволявшего поддерживать богатый, но уязвимый поместный сектор экономики за счёт его изоляции от модернизационных процессов. Этот сюжет можно сравнить с ролью алкоголя в развитии альтернативной экономики горной части мексиканского штата Чьяпас, где выпивка выступает чуть ли не в качестве альтернативной валюты. Роль алкоголя в истории этого региона описана в статье Томаса Крампа (см. главу 13), демонстрирующего, как чёрный рынок рома позволил успешно мобилизовать ресурсы, которые в противном случае оказались бы невостребованными. Бизнес грузоперевозок, наличие определённого свободного капитала для инвестиций и поставки нелегально произведённого рома по доступным для местного населения ценам (за счёт уклонения от налогов) – сочетание этих элементов привело к появлению новых центров власти, действующих на фоне институтов, которые исключают индейцев из процессов экономического развития.
